В июне Совет тейпов Ингушетии призвал бизнесмена и мецената Микаила Гуцериева вмешаться в ситуацию с аварийно-восстановительными работами в средневековом храме Тхаба-Ерды. Представители объединения заявили, что реконструкция ведется без полноценной научно-проектной документации, и назвали применяемые методы «варварскими». По их утверждению, в каменных стенах просверлили отверстия для установки анкерных стержней, якобы предназначенных для усиления деревянных конструкций.
Исполнители и специалисты, контролирующие работы, объяснили замену части кладки тем, что некоторые камни были «уставшими» или «мертвыми». В Совете тейпов сочли такой подход сомнительным и предупредили, что он может привести «к необратимым последствиям».
Тхаба-Ерды относится к башенной архитектурной традиции и возведен по той же технологии, что и знаменитые башенные ансамбли, ставшие неофициальным символом Ингушетии. В Средние века этот регион так и называли — Страна башен. В 2008 году комплекс «Вовнушки» вышел в финал конкурса «Семь чудес России», а в 2025 году республика выбрала его изображение для оформления новой 500-рублевой банкноты (впрочем, в итоге оно использовано не было).
Фотография башни на фоне гор — идеальная открытка с Северного Кавказа: камень, древность, родовая память. Но башни разрушаются. Трещины идут по стенам, фундаменты смещаются, часть комплексов может не пережить ближайшие десятилетия. Их нужно спасать — и срочно. Для этого в республике открывают школу каменщиков, меценаты выделяют деньги, тейпы пишут обращения, реставраторы поднимаются в горы.
А параллельно — все громче спор. Кто-то считает восстановление подвижничеством и единственным шансом сохранить наследие. Другие предупреждают: если торопиться, фантазировать и достраивать утраченное без достаточных данных, вместо средневековых башен Ингушетия получит красивые новоделы.
«Фортанга» разбиралась совместно с изданием «Поле зрения», где в этом споре заканчивается реставрация и начинается стройка.
Уникальный регион
У ингушских башен было несколько предназначений. Одни из них были жилыми, другие служили оборонительным целям, третьи сочетали в себе обе функции. Этнографы рассказывают, что на первом этаже держали пленников, на втором жили люди, еще выше размещались воины, которые использовали башни как наблюдательный пункт. У каждого рода — тейпа — обязательно была собственная фамильная башня, у некоторых — сразу несколько, рассказывает Танзила Чабиева, этнолог, кандидат исторических наук, научный сотрудник Отдела Кавказа Института этнологии и антропологии им. Миклухо-Маклая РАН.
Исследователи указывают разное количество башен в Республике. Ингушский меценат и инвестор, миллиардер Микаил Гуцериев (i) (российский миллиардер ингушского происхождения, основатель группы «Сафмар», владелец активов, связанных с «РуссНефтью», «Русским углем», «Нефтисой», ГК «А101», один из главных частных патронов Ингушетии) озвучивал цифру в 2,8 тысячи башен. Большинство ученых сходится на двух тысячах, говорит Чабиева.
Ний — средневековый башенный город-поселение. Фото: Тимур Агиров, CC BY-SA 4.0
— Ингушетия — единственный в своем роде регион, где на такой небольшой территории сосредоточено огромное количество башенных комплексов, каменных замков, [а также других образцов] каменного зодчества. Например, есть склепы для погребения, часто прилегавшие к территории башен, — рассказывает Чабиева.
По ее словам, некоторые из ингушских башен построены более десяти столетий назад, но основная часть сооружена уже в позднем Средневековье. Одна из их наиболее узнаваемых особенностей — пирамидально-ступенчатое каменное навершие, отмечает исследовательница. Есть и черты, которые роднят башни Ингушетии с другими подобными строениями Кавказа: например, вход со второго этажа. Также, утверждает Чабиева, при возведении боевых башен не использовалось дерево, благодаря чему враг не мог их сжечь.
Строить башни было тяжело и дорого. В горах, с учетом технологий того времени, подходящих камней было не достать, поэтому поднимали их с равнины, объясняет этнолог. Каменщики брали за свою работу немало — 60–80 коров, и трудились с помощниками, всех нужно было обеспечить кровом и едой на время работы.
Хорошие мастера ценились на вес золота. Их имена дошли до наших дней: Янд из селения Эрзи, Дуго Ахриев и Хазби Цуров из села Фуртоуг, Барханоевы из селения Бархин и другие.
Срочно спасать?
Сегодня с ингушскими башнями надо что-то делать — и срочно. Только за май 2026 года прокуратура потребовала отреставрировать несколько комплексов.
Один из них — комплекс Галушпе (Галушпи) в селе Гули Джейрахского района, объект культурного наследия РФ — находится в аварийном состоянии. Специалисты обнаружили многочисленные трещины по стенам и смещение фундамента. Также прокуратура потребовала провести реставрацию башенного комплекса Бархане в том же селе Гули. Кроме того, стало известно, что комплекс Хамхи находится в критическом состоянии и нуждается в неотложных работах. Все упомянутые строения включены в состав Джейрахско-Ассинского музея-заповедника и охраняются государством.
Ранее, еще в 2023 году, на проблему обратили внимание местные власти и меценаты. В республику тогда приехал замминистра культуры РФ Сергей Обрывалин, глава региона Махмуд-Али Калиматов и ингушский меценат Микаил Гуцериев заявили, что нужно принимать срочные меры.
«Эти башни — наследие всей республики, всего народа, которое необходимо сохранить для последующих поколений», — прокомментировал Калиматов. Гуцериев рассказал, что уже восстановлена сотня башен, в планах — все остальные. На тот момент в проекте были задействованы пять компаний (i) (их число планировалось увеличить, однако сделали ли это — неизвестно, в открытых источниках информации нет). Для реализации проекта в Джейрахском районе создали специальную школу камнетесов, ее финансирует Гуцериев.
В мае 2026 года государственная «Российская газета» отчиталась о восстановлении уже 200 башен.
Не допустить новодела
Процесс восстановления сегодня устроен так: тейп, которому принадлежит башня, пишет коллективное обращение на имя Гуцериева в фонд «Сафмар». Если он берется за башню — а отказов пока не было — компания «АСМ Групп» (i) (одна из ведущих частных компаний в области разработки проектов реставрации и приспособления зданий-памятников; в настоящее время ведет более 110 проектов в Москве, Санкт-Петербурге, Пскове и на Северном Кавказе; учредитель компании — Алексей Михайлов, архитектор, почетный реставратор Санкт-Петербурга) готовит проект реставрации. Затем выбирается одна из пяти компаний-исполнителей, и башня ждет своей очереди. После завершения проекта приезжают чиновники, журналисты, глава республики — перерезаются ленточки.
При определении судьбы исторического строения в первую очередь оценивается его состояние, говорит Танзила Чабиева: если все неплохо, башню консервируют и оставляют в покое. В приоритете те сооружения, которые в ближайшие десятилетия могут разрушиться.
В вопросах восстановления все решает тейп, и в этом — специфика Республики, объясняет экспертка.
— Если тейп будет против, никто не сможет реставрировать эти комплексы, несмотря на то, что они находятся, [например,] в заповедной зоне. Здесь есть свои нюансы, которые превалируют над законами Российской Федерации.
Чтобы восстановить башню, важно следовать нескольким правилам, комментирует Танзила:
- Нельзя фантазировать, как это могло бы быть. Нужно работать с архивными материалами. Со слов собеседницы, многие башенные комплексы в свое время были зафиксированы в зарисовках и фотографиях, преимущественно — во время экспедиций 60–70-х годов.
- Необходимо сохранять рисунок кладки и цвет камней. «У Рамзана [Султыгова, руководителя Школы каменщиков] есть технология: он использует специальные бактерии, которые состаривают камень, чтобы тот приобрел внешний вид, подобный камню на уровне фундамента», — приводит пример Чабиева.
- Восстанавливать надо на перспективу — минимум на 50–60 лет. Следующую реконструкцию памятник может не пережить.
Эти правила, отмечает Чабиева, соблюдают далеко не все реставраторы. Например, немногие «заморачиваются» состариванием или поиском камней, которые бы повторяли исходные по цвету. Собеседница приводит в пример ансамбль «Вовнушки»: это родовой башенный комплекс Чабиевой, поскольку она принадлежит к тейпу Оздоевых.
— Это была одна из первых реставрационных работ, и меня как историка и этнографа она не устраивает. Первый блин, мне кажется, вышел комом. Я бы, конечно, многое там переделала, — говорит Чабиева.
Комплекс «Вовнушки». Фото предоставлено одним из собеседников
Впрочем, когда речь заходит о критике реставраторов в целом, Танзила Чабиева предлагает не придавать ей особого значения. Бурные интернет-обсуждения она считает особенностью ингушского менталитета.
— Ингуши — очень демократичный народ. Здесь никогда не было царей, герцогов, лордов, князей и прочих, как, например, в Кабарде, Осетии, Дагестане, Чечне. Здесь было абсолютное равноправие, когда все равны — и бедный, и богатый, и умный, и глупый. Это привело к тому, что каждый свою позицию считает наиболее авторитетной, — объясняет Чабиева.
Отчасти критику она считает все же справедливой, говоря, что «не всегда реставрация бывает реализована с душой», а кроме того «имеет место и коррупционный момент».
Из майора в каменщики
— Когда мы только набирали учеников в Школу [каменщиков], у нас было только 12 мест — и почти две тысячи желающих. Сами посчитайте, сколько осталось за бортом и сколько из них может быть критиков, — с усмешкой говорит Рамзан Султыгов, руководитель школы каменщиков «Наследие».
Он родился в Ингушетии. В 90-е переехал в Испанию, где прожил почти двадцать лет. Именно там освоил искусство реставратора. Домой вернулся по приглашению Гуцериева — восстанавливать башни. Своей главной задачей Султыгов считает подготовку каменщиков, передачу им секретов мастерства. За два года Школа выпустила более 50 человек.
В школу берут только мужчин. У круглых сирот, ребят из многодетных и малоимущих семей есть приоритет. В одном наборе должны быть представители разных тейпов — чтобы каждый родовой союз мог получить своего мастера.
— У нас есть и магистры, есть ребята с двумя высшими образованиями. Есть бывший депутат, есть майор в отставке, один военный, полицейский, юристы, экономисты. И в то же время — ребята, которые даже школу не закончили, — перечисляет Рамзан.
Обучение бесплатное, длится три-четыре месяца, прямо в горах. Отбирает учеников лично Султыгов. По его словам, он ориентируется на психологический портрет претендента и берет только «психологически уравновешенных, спокойных, неконфликтных».
— И тех, в которых мы видим будущих каменщиков. Не так, чтобы они потеряли время с нами, а мы — с ними , — объясняет собеседник. — Как каменщик с большим опытом, я сразу вижу это — по ответам на вопросы, по терпимости, по выдержанности, по тому, как человек ведет себя. Есть определенные моменты… Не знаю, как объяснить.
Один из ключевых принципов Султыгова: реставрация заканчивается там, где начинается гипотеза. Процесс восстановления каменщики совмещают с изучением башен и раскопками.
— Если есть какая-то гипотеза, мы ничего не делаем, пока не опровергнем или не подтвердим ее. Поэтому у нас и уходит много времени на каждую башню, — говорит Султыгов.
Ключевой принцип восстановления — не допустить новодела. Каменщики «Наследия» стараются использовать только те элементы кладки, которые действительно были в башне (в среднем — 95–100 артефактов на одно строение), в том числе они достают камни из-под земли. Некоторые, впрочем, оказываются непригодны для вторичного использования, тогда мастера подбирают материал такой же породы и цветовой гаммы, а в отчетах обязательно пишут, какой блок заменили.
Для скрепления камней используются аутентичные составы. Для этого берут образец именно с той башни, над которой сейчас работают, и отправляют в лабораторию. Та проводит анализ ингредиентов, и на основе этих данных команда реставраторов готовит раствор.
Консервировать нельзя реставрировать
Работу Султыгова критики реставрации ингушских башен оценивают положительно. Однако «Наследие» работает медленно и восстанавливает мало: за два года — только пять башен комплекса Нижний Пуй. Остальное выполняют другие каменщики, а порой и сами представители тейпов, которые почти никогда не имеют специального образования.
Один из наших собеседников, ингушский блогер, согласившийся говорить на условиях анонимности, отмечает, что в любом случае «все упирается в проблему комплексного анализа», из-за чего нередко реставрация подменяется строительством. Причина, считает собеседник, в том, что нет глубоких научных исследований темы. Существующие работы или недостаточно полны, или недостаточно точны.
— А без этого не может быть реставрации. Применяются современные составы и инструменты для обработки камня и сланцевых плит, не соблюдаются нюансы кладки. Про восстановление архитектурных элементов вовсе молчу: где, что, как было и могло быть — этого сегодня никто не знает, если только нет фото. Но на всю горную часть фотографий, ну, может, пару десятков, [и те] — пейзажной направленности (то есть снятые с расстояния, не преследующие цель фотофиксации конкретного объекта — прим. ред.).
Башенный замковый комплекс в древнем городе Таргиме. Фото: Якуб Гогиев, CC BY-SA 4.0
Блогер убежден: проектная организация, «до этого в глаза кавказские башни не видевшая», выдает за исследовательскую работу «фантазию автора-реконструктора», которую собеседник сравнивает с составлением гороскопов: «То, что они сейчас делают, для них эксперимент». Критик, впрочем, признает, что кое-что «полезное и содержательное» «АСМ Групп» все же делает — точные обмеры и лазерное сканирование башен.
Также, утверждает собеседник, реставраторы применяют современные составы и инструменты, не соблюдают нюансы кладки. Он говорит, что сам видел мешки с цементом на башенном комплексе Бишт в конце 2010-х годов, а затем неоднократно слышал о подобном от других и видел фото.
Его удивляет позиция отдельных ингушских археологов и историков, которые «почему-то высказываются за такую вот драконовскую реставрацию»: если нет денег, специалистов или возможностей для подлинного восстановления, единственное, что нужно делать — проводить консервацию, убежден блогер.
Отсутствие достаточной научной базы, на которую можно опираться при полноценной реставрации — главная проблема восстановления ингушских башен, соглашается ингушский фотограф, который много лет документирует башенные комплексы в горных селениях и самостоятельно изучает литературу по истории ингушской архитектуры и реставрационной практике (он также попросил об анонимности).
— Нет попытки комплексно собрать и систематизировать исходные данные по всем башням, выявить стили разных мастеров и разных эпох, проследить развитие строительных технологий и понять, чем отличались памятники, созданные в разное время и в разных ущельях, — комментирует фотограф.
Боевая башня в Хяни. Фото: Тимур Агиров, CC BY-SA 4.0
Внутренние и внешние архитектурные элементы конкретных башен практически не исследованы, считает фотограф. Среди них — формы сводов, расположение ниш, в том числе ритуальных, устройство очагов, декоративная кладка, религиозные символы и другие детали.
— Не выявляется почерк отдельных мастеров, хотя при внимательном сравнении видно, что почти каждая башня имеет свои особенности. Они зависели и от времени строительства, и от развития технологий, и от конкретного мастера, и, возможно, от стоимости башни, — объясняет он.
По мнению собеседника, при отсутствии таких данных ответственным решением может быть только консервация: нужно зафиксировать существующее состояние памятников, провести аварийные работы, остановить разрушение, выполнить подробные обмеры, создать трехмерные модели, исследовать растворы, кладку, конструкции и архитектурные элементы — и только после длительной научной работы решать, допустима ли реконструкция конкретного объекта и в каком объеме.
— Сейчас, на мой взгляд, многое делается в обратном порядке: сначала принимаются решения о восстановлении, выделяются деньги, выбираются подрядчики и начинаются работы, а исследование проводится уже в процессе либо сводится к изучению отдельных аналогий. Реставрация становится экспериментом на памятнике, — говорит фотограф.
Он считает, что «АСМ-групп» и организации, с которыми сотрудничает компания, имеют крепкую репутацию музейных и реставрационных учреждений, однако само по себе это еще не доказывает научность их подхода.
— Российская реставрационная отрасль давно страдает от того, что работы передаются строительным компаниям, которые выполняют массовые и типовые проекты. В результате разные памятники восстанавливаются по сходным схемам — быстро, сравнительно дешево и с удобной для отчетности внешней картинкой, — критикует собеседник.
Работу Султыгова он называет «более профессиональной», но все равно отмечает, что «хороший каменщик и полноценная научная система реставрации — не одно и то же»: «Один мастер или одна школа не могут заменить комплексное изучение всей ингушской архитектуры».
Боевые башни Эрзи. Фото: Вячеслав Аргенберг, CC BY 4.0
С этим отчасти солидарен известный российский архитектор-реставратор Петр Шутов.
— Западная реставрационная школа прошла гораздо больший путь, осмысленный международным диалогом и обменом опытом — в отличие от советской и российской школы, изолированных визовым режимом. И она сейчас пришла к консервационным решениям, без воссоздания первоначального образа, с современными включениями для посещения и эксплуатации, — говорит Шутов.
| Современная международная реставрационная рамка действительно делает приоритетом сохранение подлинного материала, стабилизацию и консервацию. Реконструкция допускается только в исключительных обстоятельствах (к которым относится, например, разрушение в результате войн и катастроф) и только если она доказательна, управляема, документирована и не разрушает подлинность / ценность объекта, гласит решение, принятое на 47-й сессии Комитета всемирного наследия ЮНЕСКО в 2025 году.
Реконструкция при этом должна основываться на тщательной документации, планах сохранения и политиках, поддерживающих «outstanding universal value» (выдающуюся универсальную ценность) объекта. Комитет подчеркивает, что планы восстановления и крупные проекты реконструкции, выходящие за пределы аварийного ремонта и стабилизации, должны проходить оценку воздействия на наследие. |
По словам Шутова, такой подход меняет фокус зрителя — с любования открыточным видом на внимательное изучение истории объекта, его повреждений и подлинного материала, а это — эмоционально гораздо богаче, чем просто оценка «как красиво».
Стена башни в долине реки Армхи. Фото: Вячеслав Аргенберг, CC BY 4.0
Проблема актуальна не только для кавказской башенной архитектуры, подчеркивает эксперт. К примеру, восстановление разрушенных усадеб центральной России сталкивается с теми же самыми вызовами.
— Часто решения [о восстановлении объекта] заключаются в собирании образа, который нередко невозможно воссоздать по физическим остаткам или архивным данным, и их заменяет фантазия проектировщика, — объясняет Шутов. — Родовые башни оказались заложниками ситуации, когда уже срочно надо что-то делать, средств особо нет и любое действие становится подвижничеством. Но несет ли оно благо для памятника и будут ли внуки современников смотреть позитивно на эти работы? Большой вопрос.
Фонд «Сафмар» на обращение Совета тейпов по поводу Тхаба-Ерды на момент подготовки этого текста публично не отреагировал. Однако 2 июля представители объединения приняли участие в открытом заседании с руководителями республиканских органов охраны культурного наследия. Участники встречи обсудили реставрацию и археологические исследования храма, а также предложили создать рабочую группу для общественного контроля над восстановлением, которое пока вызывает массу вопросов.
— Если зайти на сайт Комитета по сохранению национального наследия, то мы увидим, что не опубликовано ни одного документа, связанного с этими работами . Такое ощущение, что есть желание только выполнить поставленную перед ними задачу, — прокомментировал историк, уроженец Ингушетии, работающий сейчас за рубежом и попросивший об анонимности. — Понимание, как это сделать [правильно], отсутствует, потому что у них нет специалистов. Руководитель комитета не является ни историком, ни археологом, ни реставратором, а руководитель [Джейрахско-Ассинского] музея-заповедника раньше возглавлял пресс-центр МВД (i) (подтверждений этого в открытых источниках найти не удалось, однако в СМИ нынешнего и.о. директора заповедника Ахмедхана Сампиева называют «ветераном ингушской полиции»). Все очень скрытно, и это вызывает вопросы.