«Бегущий по мосту в наручниках»: как в Ингушетии похищали людей и почему за это никто не сел

Бегущий по мосту

Утром 17 сентября 2008 года наряд патрульно-постовой службы ОВД «Хорошево-Мневники» увидел на Серебряно-Борском мосту бегущего мужчину. На нем были только трусы и майка, руки скованы наручниками.

Это был Магомед Хамхоев, житель Москвы 1973 года рождения и отец двоих детей.

В воскресенье 14 сентября он привез жену с детьми к частному врачу на улицу Раменки, недалеко от станции метро «Проспект Вернадского».

Пока жена со старшим, двухлетним ребенком была на приеме, Магомед ждал в ВАЗ-2108 с пятимесячным сыном. Внезапно двое мужчин в масках разбили стекла битами, вытащили Хамхоева из салона, избили и увезли.

Младенец больше часа оставался один в машине с разбитыми стеклами, пока случайная прохожая не увидела его на сиденье. Приехали милиция и скорая, ребенок оказался здоров.

Почти трое суток Хамхоев провел в руках похитителей. Его несколько часов подряд избивали и пытали током. Между допросами расспрашивали о людях в Ингушетии.

Магомеду удалось сбежать: он выбил дверь и стекло в ванной и выбрался наружу утром 17-го сентября, когда остался один. От ОВД № 54 на улице Генерала Глаголева он показал милиционерам дом, из которого бежал, — коттедж № 43 в Серебряном Бору. Особняк взяли штурмом.

В подвале нашли просторную железную клетку с мощными замками, размером примерно на пять человек. Из соседней электрощитовой в клетку были выведены оголенные провода. Две ванные комнаты были забрызганы кровью. Нашли и мокрую шапку: ее, по словам Хамхоева, надевали ему на голову, когда пытали током.

По факту похищения Магомеда Хамхоева возбудили уголовное дело — это публично подтвердил официальный представитель Следственного комитета при прокуратуре Владимир Маркин. Ни номер дела, ни статья, ни его исход никогда не назывались.

Хамхоев был не единственным похищенным ингушом, находившимся в этом доме. С тех пор прошло восемнадцать лет. Кому принадлежал этот дом, выяснится лишь спустя годы. Кто держал там Хамхоева и кто его похитил — неизвестно до сих пор.

Восемь ключевых дат в истории похищений в Ингушетии — от первого задокументированного случая до сегодняшнего дня.

ГЛАВА 1. Как это начиналось

После начала войны в Чечне президент России Борис Ельцин распорядился закрыть беженцам путь в соседние регионы. Тогдашний президент Ингушетии Руслан Аушев этот приказ нарушил и открыл им коридор в республику.

До 2002 года они жили здесь в относительной безопасности. На фоне войны в Чечне Ингушетия выглядела тихим убежищем: российское военное присутствие было почти незаметным, а международное внимание к республике сводилось к проблемам беженцев.

В апреле 2002 года Аушева на посту президента сменил Мурат Зязиков — бывший генерал ФСБ, которого поддерживал Кремль.

Вскоре федеральные власти утвердили подробный план по возвращению беженцев в Чечню. Реализовывать его начали уже при Зязикове: людей стали массово отправлять обратно, в том числе принудительно, а в июне 2004 года палаточные лагеря окончательно закрыли. Однако к 2008 году в Ингушетии по-прежнему жили около 38 тысяч выходцев из Чечни — в частных домах, общежитиях и самодельных жилищах.

Тогда же, в 2002 году, в Ингушетии начались задержания, больше похожие на похищения, и насильственные исчезновения — практика, уже ставшая одной из примет чеченской войны. По данным «Мемориала» и Human Rights Watch, за ними стояли сотрудники силовых структур. Федеральные и ингушские власти утверждали, что вытесненные из Чечни боевики скрываются среди переселенцев — в поселках и палаточных лагерях. Поначалу жертвами таких операций становились только выходцы из Чечни, поэтому происходящее еще воспринималось как продолжение чеченского кризиса.

После теракта на Дубровке в октябре 2002 года федеральные власти направили в Ингушетию дополнительные силы. Если прежде зачистки здесь были редкостью, то к лету 2003-го стали регулярными: только за июнь их провели семь — как в поселениях переселенцев, так и в ингушских селах.

В 2003 году правозащитники зафиксировали 52 задержания в стиле похищений: 41 из них пришлось на переселенцев из Чечни. Имена большинства этих людей в открытых источниках не сохранились — осталась лишь статистика.

Но уже в 2004-м число похищенных выросло до 75, причем около половины из них были уже жителями Ингушетии.

В списке похищенных и пропавших без вести жителей Ингушетии, который с 2002 года ведет правозащитная организация «Машр», сегодня 231 человек. О судьбе каждого из них по-прежнему ничего не известно. И это не все: тех, кого потом нашли убитыми или обнаружили в следственных изоляторах, в список не вносили.

Пасечник

Одним из первых похищенных ингушей стал 77-летний пасечник Султан Сайнароев. 22 октября 2002 года он возвращался с пасеки «Бережки» между селами Аршты и Галашки, когда его увезли военнослужащие.

К пасеке подъехали четыре БТР без номеров, на одном из них крупными буквами было написано «Россия». По словам свидетелей, из машин вышли 45–50 вооруженных военнослужащих в камуфляже, говоривших по-русски без акцента. Они проверили документы у находившихся рядом людей и обыскали соседнюю пасеку. Старший группы представился Сергеем и сообщил, что служит в части, дислоцированной в Аршты. Сайнароева посадили в один из БТР и увезли в сторону Чечни — на глазах у нескольких свидетелей.

Вечером начальник милиции Аршты сообщил сыну Сайнароева Магомету, что в селе проходит зачистка. Через два дня тот добился встречи с руководителем правительства Ингушетии Виктором Алексенцевым. Сославшись на разговор с комендантом федеральной базы в Ханкале, Алексенцев сообщил: Султана доставили туда накануне и вскоре должны освободить.

Однако домой Сайнароев так никогда и не вернулся.

В 2018 году Европейский суд по правам человека в деле «Яндаева и другие против России» признал Россию ответственной за исчезновение Султана Сайнароева. ЕСПЧ также признал расследование исчезновения неэффективным. Вдова Сайнароева Баждат, вторая заявительница по делу, до решения суда не дожила.

В списках ингушских пропавших в Ингушетии — люди 1925, 1928, 1934, 1936 и 1940 годов рождения. Похищения обычно объясняли участием в подполье, родством с боевиками или попаданием в оперативные базы. Но семидесяти- и восьмидесятилетние в эту схему уже не укладывались.

Учитель физики

Через год похищения начали происходить по всей Ингушетии — средь бела дня и при свидетелях.

18 декабря 2003 года в Карабулаке, в нескольких метрах от собственного дома, разговаривал с соседом Башир Муцольгов, 1975 года рождения. По образованию экономист, он работал учителем физики и математики.

Вдруг из машины с тонированными стеклами и залепленными грязью номерами выскочили вооруженные люди в масках и камуфляже. Башира на глазах у свидетелей ударили прикладом в живот, затолкали в «Ниву» и увезли.

На посту ГАИ у Карабулакского ГОВД их остановили сотрудники милиции. Один из похитителей вышел из машины и предъявил специальный пропуск Регионального оперативного штаба. Колонну пропустили, и она уехала в сторону федеральной трассы Ростов — Баку.

Уголовное дело возбудили лишь спустя несколько дней. «На этом список успехов следствия закончился, — писал впоследствии брат Башира Магомед Муцольгов. — Практически все, что стало известно о событиях тех трагических дней, было установлено нами самими, его родными и близкими».

Через полтора года после исчезновения Башира, 14 апреля 2005 года, Магомед Муцольгов создал правозащитную организацию «Машр». С тех пор организация ведет собственный список похищенных и пропавших без вести.

«Так и не дождавшись от следственных органов ясности в похищении Башира, умерла наша мама», — вспоминает он.

В 2010 году ЕСПЧ в деле «Муцольгова и другие против России» установил, что Башира похитили представители государства, и признал Россию ответственной за его предполагаемую гибель. Суд также признал расследование неэффективным, а страдания родителей, брата и жены Муцольгова — бесчеловечным обращением.

«Мне тяжело осознавать, что ни я, ни следствие так ничего и не добились для того, чтобы найти брата, — говорит Магомед Муцольгов. — В отличие от следствия, сделали мы немало, но главное не что вы делаете, главное — результат. Понятно, у меня нет особых ресурсов, но у государственной правоохранительной системы не может быть никаких оправданий. Хотя бы потому, что это не единичный случай».

ГЛАВА 2. Человек в багажнике

17 июня 2004 года на посту «Кавказ-1» у границы Ингушетии и Чечни сотрудники ДПС остановили ВАЗ-21099. Из багажника доносился шум. Милиционеры открыли его и увидели связанного мужчину. «Я ингуш! Меня хотят отсюда вывезти!» — кричал он.

Это был 24-летний житель Карабулака Адам Медов. Двумя днями раньше, 15 июня, его вместе с попутчиком похитили у ресторана «Сунжа» в станице Орджоникидзевской. Пока милиционеры освобождали Медова, ехавшая следом «Волга» попыталась уйти в сторону Чечни. Ее также остановили, а в багажнике обнаружили еще одного связанного мужчину.

Около семи вечера обоих доставили в Сунженский РОВД. Там Медов рассказал, что двумя днями раньше их захватили восемь человек — четверо русских и четверо чеченцев — и увезли в управление ФСБ в Магасе. По его словам, там его избивали и пытали. На следующий день заставили позвонить домой и убедить родных прекратить поиски.

К зданию РОВД уже приехали родственники Медова. Милиционеры попросили их принести еду и согласились передать ее задержанным. Двоих братьев Медова впустили внутрь, но почти сразу кто-то крикнул: «Никаких свиданий! Пусть уходят!» — и их вывели.

Около половины двенадцатого ночи милиционеры сообщили родственникам, что Медова и второго мужчину увезли в Чечню.

Больше их никто не видел.

В январе 2009 года ЕСПЧ вынес решение по делу «Медова против России». Суд не счел доказанным, что Медова похитили или убили представители государства. Но установил другое: власти знали, что его жизнь находится в опасности, и не приняли необходимых мер, чтобы ее защитить. Суд признал это нарушением статьи 2 Конвенции.

ЕСПЧ также установил, что российские власти не предоставили запрошенные судом документы, необходимые для выяснения обстоятельств исчезновения Медова.

ГЛАВА 3. Прокурор, надзиравший за ФСБ

Управление ФСБ в Магасе, где, по словам Медова, его держали и пытали, уже привлекало внимание прокуратуры. За законностью действий республиканского УФСБ должен был следить старший помощник прокурора Ингушетии Рашид Оздоев.

Оздоев собирал материалы о предполагаемой причастности сотрудников спецслужбы к произвольным задержаниям, пыткам и внесудебным казням и неоднократно докладывал о результатах руководству.

В начале 2004 года он поехал в Москву, чтобы передать собранные сведения федеральным властям. По данным Анны Политковской, материалы были направлены генеральному прокурору Владимиру Устинову.

Через несколько дней после возвращения из Москвы, вечером 11 марта, Оздоев ехал из Назрани в Малгобек вместе с Тамерланом Цечоевым, руководителем местной общественной организации. У Верхних Ачалуков их автомобиль протаранила белая «Нива» без номеров и перегородила дорогу. Следом остановились «Газель» и серебристый ВАЗ-21099.

Из машин вышли восемь-десять вооруженных людей в камуфляже. Они открыли огонь и затолкали Оздоева и Цечоева в микроавтобус. Их машину тоже забрали с собой.

Происходящее видели сотрудники ближайшего поста ДПС. Они попытались вмешаться, но один из вооруженных мужчин представился сотрудником ФСБ и приказал им не приближаться.

Через несколько часов, около одиннадцати вечера, те же три машины въехали на территорию управления ФСБ в Магасе. Это видели двое дежуривших офицеров. По их показаниям, пропустить автомобили распорядился начальник управления Сергей Коряков.

На следующий день отец Рашида, федеральный судья Борис Оздоев, узнал от сотрудников правоохранительных органов, что около трех часов ночи его сына вместе с тремя другими задержанными вывезли из здания УФСБ и отправили во Владикавказ. По сведениям, переданным Оздоеву, распоряжение исходило от Корякова и еще одного высокопоставленного силовика, впоследствии обозначенного в материалах ЕСПЧ инициалами А. К. — его назвали тогдашним министром внутренних дел Ингушетии.

На этом след Рашида Оздоева обрывался. Но его отец начал собственное расследование.

В ту же ночь были похищены еще двое — Расухан Евлоев и Ибрагим Измайлов. Вместе с Рашидом Оздоевым и Тамерланом Цечоевым — четыре человека за одну ночь. 14 марта прокуратура возбудила уголовное дело о похищении.

20 марта родственники разослали телеграммы в администрацию президента, Верховный суд и Генеральную прокуратуру. Борис Оздоев обращался лично к Владимиру Путину.

«Я думаю, он жив, — говорил он тем летом. — По крайней мере, я хотел бы, чтобы так было».

«Искалечил более 50 человек. Закопал около 35»

Сергей Коряков возглавил управление ФСБ по Ингушетии осенью 2003 года. До этого он служил в Красноярском крае, занимался борьбой с терроризмом, руководил подразделением специального назначения и был заместителем начальника регионального управления ФСБ. В Ингушетию Коряков приехал уже генерал-майором.

В его официальной биографии говорится, что на Северном Кавказе он лично разрабатывал, руководил и участвовал в операциях по ликвидации руководителей и участников вооруженных группировок. За службу Коряков получил два ордена Мужества, орден «За военные заслуги», ведомственные награды и именное оружие.

Но в Ингушетии его имя всплывало в совсем других историях.

13 апреля 2004 года к уголовному делу об исчезновении Рашида Оздоева приобщили письмо человека, представившегося сотрудником ФСБ Игорем Онищенко. Это была копия заявления на имя генерального прокурора России, пришедшее в редакцию сайта «Ингушетия.Ru» и подписанное Игорем Онищенко, сотрудником УФСБ по Ставропольскому краю, откомандированным в управление ФСБ по Ингушетии; начальником он называл генерала Корякова.

Он утверждал, что входил в группу из пяти человек, действовавшую под непосредственным руководством Корякова.

«Коряков должен был докладывать в Москву о том, что идет работа и оправдать звание генерала, присвоенное недавно. Для этого был план — в неделю минимум 5 человек», — утверждал автор письма.

На операции, писал Онищенко, выезжали по ночам — в камуфляже и масках, с поддельными документами. Днем отсыпались. Задержанных привозили в управление ФСБ, пытали и убивали.

Сначала, утверждал он, группа задерживала людей, действительно подозревавшихся в участии в вооруженном сопротивлении. Позже, чтобы выполнять план, стали хватать людей без разбора — в том числе по «кавказской внешности».

О Корякове автор письма писал: «Эта гнусная гнида уничтожает людей только за то, что они ингуши и чеченцы. Видите ли, у него в жизни была какая-то обида, нанесенная ранее кем-то из этого народа, и поэтому он их ненавидит».

О собственном участии в происходившем Онищенко сообщал: «Лично я с Сергеем искалечил более 50 человек. Закопал около 35».

Последней операцией группы он называл похищение местного прокурора, который собирал материалы на начальника УФСБ. Имени прокурора в письме не было, но обстоятельства указывали на Рашида Оздоева. Автор утверждал, что во время похищения «переломал ему все конечности», уничтожил удостоверение и табельное оружие прокурора, а затем Коряков приказал другим сотрудникам от него избавиться.

После этой операции, писал Онищенко, его наградили «за безупречную службу».

Письмо было опубликовано «Новой газетой» 27 мая 2004 года. К тому времени оно уже находилось в материалах уголовного дела Оздоева.

Подлинность документа официально подтверждена не была. После публикации заместитель генерального прокурора Сергей Фридинский сообщил, что, по данным проверки, Игорь Н. Онищенко в управлении ФСБ по Ставропольскому краю не служил. Представитель ФСБ назвал обвинения ложью, Коряков — «полной чушью», прокуратура усомнилась в подлинности документа из-за стиля, которым он написан.

При этом в ФСБ действительно работал человек с той же фамилией — Алексей Николаевич Онищенко, заместитель начальника отдела в Буденновске. Он заявил, что никаких писем в прокуратуру не направлял.

Однако этим история письма не закончилась. Оно осталось в уголовном деле, а его содержание спустя пятнадцать лет было изложено в постановлении Европейского суда по правам человека по делу «Оздоев и другие против России».

И письмо было не единственным свидетельством, в котором фигурировал Коряков.

Борис Оздоев разыскал сотрудника ингушского УФСБ Руставела Султыгова и записал разговор с ним. Султыгов рассказал, что находился за рулем белой «Нивы», протаранившей машину Оздоева и Цечоева, и назвал человека, отдавшего приказ, — Сергея Корякова. Позже на официальном допросе Султыгов от своих слов отказался.

Саму «Ниву» обнаружили в гараже управления ФСБ. Ее нашел брат Рашида, который тоже служил в ФСБ. Левый борт машины был поврежден, на нем остались следы темно-зеленой краски — такого же цвета был ВАЗ, в котором ехали Оздоев и Цечоев.

Брат Рашида попросил следователей осмотреть «Ниву». Ему отказали.

На въезде в управление ФСБ стояла камера наблюдения. Борис Оздоев требовал изъять запись за вечер 11 марта: она могла показать, въезжали ли машины похитителей на территорию управления.

Запись следствие так и не изъяло.

Но о том, что происходило у ворот в тот вечер, рассказали двое дежуривших там сотрудников ФСБ. Около одиннадцати часов они видели белую «Ниву», серебристый ВАЗ и темно-зеленую машину, на которой ехали Оздоев и Цечоев. По их показаниям, пропустить автомобили на территорию управления распорядился Коряков.

Причастность Коряков отрицал. Дело приостанавливали в марте 2005-го, в январе и ноябре 2006-го.

«Злой демон Ингушетии»

Управление ФСБ по Ингушетии Коряков возглавлял с октября 2003 года по февраль 2005-го — то есть и 11 марта 2004 года тоже. «Новая газета» писала весной 2005-го, что после нового назначения он не хотел покидать Ингушетию и ездил в Москву просить оставить его здесь хотя бы на пару лет.

В апреле 2005 года Анна Политковская называла его «злым демоном Ингушетии» и связывала деятельность возглавляемого им управления с похищениями людей.

Его перевели в Иркутск, начальником регионального управления ФСБ. Допрашивали его по делу Оздоева уже там — 22 декабря 2005 года, через двадцать один месяц после похищения.

Через полгода, 9 июля 2006-го, он возвращался из московской командировки рейсом Москва — Иркутск; аэробус А-310 разбился при посадке, погибли больше 120 человек. Корякова опознали среди погибших 12 июля.

Борис Оздоев искал сына почти четырнадцать лет. 23 января 2018 года он умер, так и не узнав, что с ним произошло. Дело в ЕСПЧ продолжила его вдова Тамара Оздоева.

27 августа 2019 года Европейский суд вынес постановление по делу «Оздоев и другие против России». Суд установил, что Рашида Оздоева, Тамерлана Цечоева, Расухана Евлоева и Ибрагима Измайлова похитили представители государства, и признал Россию ответственной за их предполагаемую гибель. ЕСПЧ также признал расследование их исчезновения неэффективным.

Тело Рашида не найдено до сих пор.

ГЛАВА 4. Почему это стало возможным

Спецоперация

К середине 2000-х вооружённое подполье, прежде почти целиком сосредоточенное в Чечне, всё заметнее перекидывалось на соседнюю Ингушетию. Ещё в начале десятилетия российские власти утверждали, что вытесняемые из Чечни боевики скрываются в республике: в сентябре 2002 года около двухсот из них вошли на территорию Ингушетии и вступили в бой с федеральными силами.

Переломным стал июнь 2004 года. В ночь на 22 июня отряды под командованием Шамиля Басаева атаковали Назрань, Карабулак и другие населённые пункты: нападавшие захватывали здания МВД, ФСБ и прокуратуры, блокировали дороги и убивали сотрудников силовых структур. Рейд показал и другое: в вооружённом подполье к тому времени состояли уже не только выходцы из Чечни, но и жители самой Ингушетии.

В последующие годы активность подполья всё заметнее смещалась из Чечни в соседние республики. Human Rights Watch связывала это с тем, что при Рамзане Кадырове вооружённым группам становилось всё труднее действовать открыто на его территории. В Ингушетии тем временем сложилось собственное подполье, встроенное в более широкую сеть северокавказских вооружённых групп.

К 2007 году нападения в республике происходили уже по несколько раз в неделю, а порой ежедневно. Боевики обстреливали милицейские посты и военные колонны, нападали на сотрудников МВД и ФСБ, чиновников и представителей духовенства; летом были обстреляны здание республиканского управления ФСБ и президентский комплекс в Магасе. По данным МВД Ингушетии, которые приводила Human Rights Watch, за год в республике произошло 86 нападений на сотрудников правоохранительных органов, прокуратура сообщала о 65 погибших силовиках.

Ответом стала «профилактическая спецоперация»: 25 июля 2007 года милицию перевели в режим постоянной готовности, а в республику дополнительно ввели около 2,5 тысячи военнослужащих внутренних войск и несколько десятков бронетранспортёров. Официально искали участников подполья, их пособников, оружие и боеприпасы.

Круг тех, кто мог попасть под подозрение, был при этом гораздо шире. Human Rights Watch выделяла три основные группы риска: родственников и знакомых предполагаемых участников подполья, людей, уже однажды оказавшихся в поле зрения силовиков, и практикующих мусульман, которых относили к салафитам. Правозащитники писали и о составлявшихся местными властями «списках ваххабитов».

Однако эти объяснения подходили не ко всем исчезновениям. Среди пропавших были и пожилые люди. Оппозиционер и политик Магомед Хазбиев, собиравший в те годы свидетельства о похищениях и, по его словам, разговаривавший с бывшими сотрудниками силовых структур, вспоминает, что попасть в оперативные списки можно было по самым формальным признакам.

«Достаточно было, что ты на утренний намаз ходишь в мечеть. Все, ты в списках. Носишь бороду — ты в списках, жена в хиджабе — ты в списках», — рассказал он «Фортанге».

По словам Хазбиева, такие списки составлялись в том числе при участии представителей муфтията и имамов и обновлялись каждую неделю. Об этом ему рассказывали сотрудники силовых структур, которые сами выходили с ним на связь и встречались в Москве.

«Каждую неделю, в конце недели, сотрудник ФСБ бежал в управление, отчитывался: вот списки, — вспоминает Хазбиев. — Он мог просто сесть в конце недели и написать: у меня есть информация от моего человека, что он близкий, вхожий, что он имеет отношение. Он пишет это от себя просто. Он должен отчитаться. Целую неделю работу не сделал — а от себя просто».

По словам Хазбиева, за человеком, попавшим в такой список, могли приехать ночью, увезти и пытать — даже если никаких сведений об участниках подполья у него не было. Этот механизм и был описан в письме, приобщённом к делу Рашида Оздоева.

Задержания в рамках спецоперации почти всегда происходили одинаково — так, чтобы затем было невозможно установить даже подразделение исполнителей. Вооружённые люди в камуфляже и масках приезжали на машинах с заляпанными грязью или вовсе снятыми номерами, блокировали дом, улицу, а иногда и целое село. Они не предъявляли ордеров и не объясняли, куда увозят человека. Родственники потом обходили отделы милиции, прокуратуру, управления ФСБ и изоляторы — и почти везде слышали одно и то же: такого задержанного у них нет.

«Мемориал» называл такие случаи задержаниями «похищенческого типа». По его данным, только за 2007 год в Ингушетии таким образом задержали 29 человек: трое из них позже пропали без вести, один был найден убитым.

Так было и с Тамерланом Цечоевым: в мае 2004 года и управление ФСБ, и МВД Ингушетии сообщили родственникам, что сведений о его местонахождении у них нет.

Иногда машины похитителей останавливала милиция — и тогда, как в случае с Баширом Муцольговым, выяснялось, что у вооружённых людей есть пропуск силовой структуры, позволяющий проехать дальше. При похищении Рашида Оздоева сотрудники поста ДПС тоже попытались вмешаться — и тоже отступили, когда один из похитителей назвался сотрудником ФСБ.

Для родственников эти люди могли быть неизвестными. Перед милицией они могли ссылаться на принадлежность к силовым структурам или предъявлять специальные документы — и их пропускали.

В нескольких описанных выше случаях сведения свидетелей и родственников вели уже не к неизвестным вооружённым людям, а к конкретным объектам силовых структур — управлению ФСБ в Магасе и федеральной базе в Ханкале.

По словам Хазбиева, в похищениях участвовали и сотрудники ингушского МВД. В республике знали имена многих причастных. Источники «Фортанги», работавшие в те годы с информацией об исчезновениях, среди сотрудников МВД, которых обвиняли в похищениях и пытках, называют первого заместителя министра внутренних дел Ингушетии, начальника криминальной милиции Абукара Костоева. Независимо подтвердить эти обвинения «Фортанге» не удалось.

В ту же ночь, 22 июня 2004 года, когда боевики штурмовали Назрань, Костоев погиб — среди убитых были и другие руководители местных правоохранительных органов.

Даже когда после похищения оставались свидетели и другие следы, расследование не приводило к установлению причастных.

В постановлениях ЕСПЧ по делам об исчезновениях повторяется одна и та же схема: уголовное дело возбуждают, затем раз за разом приостанавливают и возобновляют. Необходимые следственные действия не проводятся вовремя, возможных причастных не устанавливают, расследование годами не даёт результата. Некоторые из этих дел спустя много лет после исчезновения людей формально всё ещё оставались открытыми.

Не всегда помогали и свидетели. «Мемориал» писал, что в царившей в республике атмосфере страха официально давать показания против сотрудников ФСБ решались единицы. Даже когда похищение происходило на глазах у людей, это не означало, что их показания станут частью расследования.

Хазбиев, по его словам, годами пытался устанавливать тех, кого связывали с похищениями: «Мы столько денег платили за то, чтобы узнать, кто занимается похищениями и убийствами», — вспоминает он.

Но иногда, вспоминает он, родственники сами называли тех, кого подозревали: «Я приходил к родственникам, говорю: вы в курсе? Они дальше начинали добавлять: мы знаем, этот был, этот увез, этот убивал, этот пытал. Все знали, кто этим занимается, кто это делает».

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 5. Вместо похищений

10 июля 2009 года на рассвете в квартиру 26-летнего Батыра Албакова в станице Орджоникидзевской пришли четверо. Они представились сотрудниками Назрановского РОВД и сказали, что проверяют паспорта. Все были вооружены, часть — в камуфляже, часть — в гражданском, говорили по-русски, по-чеченски и по-ингушски.

Проверив документы, они объявили семье, что забирают Батыра «для завершения проверки личности». На улице ждали еще четверо. Матери не разрешили поехать с сыном, она запомнила часть номера — машина была зарегистрирована в Чечне.

В тот же день мать видела несколько серебристых ВАЗ у здания ОРБ-2 и опознала среди вышедших оттуда людей в камуфляже троих из тех, кто забрал сына.

Через одиннадцать дней она прочитала в интернете, что ее сын застрелен в ходе контртеррористической операции в лесу у села Аршты как участник НВФ, оказавший вооруженное сопротивление. Сообщалось об изъятых автомате, гранате, рюкзаке и паспорте.

Дядя Батыра опознал его в назрановском морге. На теле была камуфляжная форма. Из дома Батыр ушел в черных брюках и черно-белой полосатой рубашке с коротким рукавом.

Во второй половине 2000-х изменилась и сама практика. «Мемориал» отмечал, что похищения в Ингушетии постепенно уступали место убийствам во время спецопераций. В 2007 году были убиты 26 предполагаемых участников подполья. По данным правозащитников, только трое из них оказывали вооруженное сопротивление. За январь — август 2008 года погибли еще 26 человек; как минимум двенадцать, по данным «Мемориала», сопротивления не оказывали.

«Мемориал» связывал эту тенденцию с тем, что гибель человека при заявленном «оказании вооруженного сопротивления» было значительно проще представить как результат законного применения силы, чем объяснить его бесследное исчезновение.

Похищений действительно становилось меньше. По данным «Мемориала», в 2004 году были похищены 75 человек, в 2006-м — 15, в 2007-м — 29. Но снижение числа похищений не означало снижения числа погибших. По данным «Кавказского узла», в 2009 году в Ингушетии были похищены 18 человек, убиты 56 мирных жителей и 129 предполагаемых боевиков.

Дело Албакова — одно из таких дел. В январе 2015 года ЕСПЧ признал государство ответственным за его смерть и за неэффективное расследование и присудил заявителям 60 тысяч евро. Это единственное из известных «Фортанге» дел такого рода об Ингушетии, в котором ЕСПЧ установил ответственность государства именно за смерть, а не только за неэффективность расследования. Само решение по делу Албакова, однако, не позволяет делать такой же вывод обо всех погибших во время контртеррористических операций.

ГЛАВА 6. Москва, сентябрь 2008-го

К 2008 году похищения и внесудебные убийства стали частью более широкого политического кризиса в Ингушетии. Недовольство президентом республики Муратом Зязиковым вышло на улицы. В январе в Назрани прошел митинг под намеренно лояльным лозунгом «В поддержку курса Путина»: организаторы пытались привлечь внимание федерального центра к происходящему в республике и не дать местным властям представить протест как антигосударственный.

Власти объявили место проведения митинга зоной контртеррористической операции и стянули туда внутренние войска и ОМОН. Демонстрантов разогнали. «Транспарант с лозунгом упал, а омоновцы его топтали, били стариков дубинками», — вспоминает один из организаторов Магомед Хазбиев.

После разгона часть протестной активности переместилась в Москву. «Все эти митинги, пикеты — все это перенесли уже туда, в Москву, — говорит Хазбиев. — В Москве мы начали делать пикеты, пресс-конференции».

31 августа 2008 года был убит один из лидеров ингушской оппозиции, владелец сайта «Ингушетия.Ru» Магомед Евлоев. Его задержали сотрудники республиканского МВД в аэропорту Магаса. Вскоре Евлоева доставили в больницу с огнестрельным ранением в голову, где он умер.

Через три дня в Москве пропал первый ингуш.

Рашид Костоев, 1985 года рождения, учился на втором курсе Московского автодорожного института. Вечером 3 сентября он приехал на Павелецкий вокзал проводить двоюродного брата. После этого его телефон перестал отвечать. Домой Костоев не вернулся.

Затем в ночь на 6 сентября исчез Зелимхан Евлоев. Около полуночи он выехал от родственников с улицы Вавилова на встречу с друзьями на улице Мельникова. По дороге позвонил другу и сказал, что скоро будет. Не приехал. Родные и друзья обзванивали больницы, морги и милицию.

Еще через три дня, 10 сентября, пропал Хусен Мархиев. Последний звонок с его телефона был сделан во второй половине дня. Сам телефон нашли в квартире. Автомобиль Мархиева стоял во дворе на обычном месте. Следов взлома или борьбы в квартире не было.

И, наконец, 14 сентября похитили Магомеда Хамхоева — того самого, с истории которого начинается этот материал. Через три дня Хамхоев сумел бежать из дома в Серебряном Бору, где его держали и пытали.

Но сколько ингушей исчезло в Москве в те недели, неизвестно до сих пор.

ГЛАВА 7. Вернувшийся

Почти во всех этих историях неизвестно даже, куда увозили людей. Случай Магомеда Хамхоева — исключение: он сумел бежать и показал милиции место, где его держали и пытали.

Утром 17 сентября, после почти трех суток в плену, Хамхоев выбрался из здания в Серебряном Бору. По данным «Новой газеты», он сумел перевести скованные за спиной руки вперед, выбрался наружу, спрыгнул со второго этажа и перелез через забор. На дороге окровавленного мужчину в трусах и наручниках подобрали рабочие на «Газели».

Хазбиев вспоминает, что Хамхоев получил у сотрудников милиции телефон и позвонил друзьям. Те сразу связались с Хазбиевым. Он позвонил журналистам «Эха Москвы» и съемочной группе Марианны Максимовской и поехал в Серебряный Бор.

К тому времени Хамхоева уже везли обратно — он должен был показать оперативникам место, где его удерживали. «Он весь черный, весь избитый. Он еле ходил», — вспоминает Хазбиев.

Хамхоев указал на коттедж № 43 на 2-й линии Серебряного Бора. Когда оперативники вошли внутрь, дом был пуст. По данным «Коммерсанта», калитка и входные двери не были заперты. «Новая газета» писала, что из дома успели забрать сервер, на который поступали записи камер наблюдения, но оставили журнал передачи дежурств — первые записи в нем относились примерно к 2003 году.

Это был трехэтажный кирпичный коттедж за высоким забором. В комнатах стояли в основном койки, сами комнаты были пронумерованы. На первом этаже находился пункт наблюдения: мониторы показывали происходящее в доме и на прилегающей территории.

В подвале была установлена железная клетка с мощными замками, рассчитанная примерно на пять человек. Рядом находилась электрощитовая, откуда внутрь клетки были выведены оголенные провода. По наблюдению оперативника, с которым разговаривала «Новая газета», клетку установили недавно: на плитке еще оставались следы клея, а отверстия для прутьев были покрыты свежей пылью. Две ванные комнаты в доме были забрызганы кровью; кому она принадлежала, тогда установлено не было.

Правозащитная организация «Машр» позднее сообщала, что в доме нашли также трансформаторы и мокрую шапку, которую, по словам Хамхоева, надевали ему на голову во время пыток электрическим током.

Хазбиев зашел в дом вместе с журналистами. В подвале он увидел клетку, стулья, металлические тазы и провода.

«Там же были стулья, где описывал Хамхоев. Там же эти тазики металлические, там же провода. Ноги его засовывали в таз, туда совали провода. Ему по телу били провода», — вспоминает он.

Пока шел осмотр, у коттеджа собирались журналисты, представители московской ингушской общины и родственники пропавших. Поздно вечером приехал депутат Госдумы Билан Хамчиев с помощниками. Хазбиев вспоминает, что улица у дома была заполнена людьми.

Тогда один из стоявших у дома заметил человека в военной форме, который приближался к коттеджу не по дороге.

«Он вдоль забора шел вплотную прижавшись, он не по улице, а прямо вдоль забора крался в темноте», — вспоминает Хазбиев.

Мужчину остановили. По словам Хазбиева, представиться он отказался, но сказал, что дом находится в ведении Министерства обороны, и спросил, кто среди собравшихся старший. После этого его провели внутрь. О чем там говорили, Хазбиев не знает.

На следующий день «Коммерсант» сообщил еще об одном военном. На место приехал человек, представившийся подполковником Михаилом Ананьевым. Он заявил следователям, что особняк является спецобъектом, находится на балансе одной из войсковых частей и был передан ей примерно четырьмя годами ранее. Железная клетка, по его словам, предназначалась для собак.

В 2008 году на этом определенность заканчивалась. «Новая газета» связывала объект с военной частью, предположительно относящейся к военной разведке. Другие журналисты получали противоречивые ответы о его балансовой принадлежности.

Спустя годы появились данные, которых тогда у журналистов не было. В 2023 году центр «Досье» установил по открытым документам, что дом № 43 на 2-й линии Хорошевского Серебряного Бора принадлежит войсковой части 66524, официальный адрес которой — Знаменка, 19, здание Министерства обороны России. Трехэтажный дом с подземным этажом построен в 1996 году и в документах значится как служебная дача. Эти сведения вновь были подтверждены при исследовании объектов Серебряного Бора в 2025 году.

Принадлежность самого объекта спустя годы прояснилась. Неизвестным осталось другое: кто использовал военную дачу для незаконного содержания Хамхоева, кто находился там в сентябре 2008 года и кто оборудовал подвал клеткой и проводами.

«Показывали разложившиеся трупы»

Хамхоева с места осмотра увезла скорая. По воспоминаниям Хазбиева, самостоятельно ходить он почти не мог — его вынесли на носилках.

Его поместили в травматологическое отделение московской городской больницы № 67. Врачи сообщали о черепно-мозговой травме и оценивали его состояние как среднетяжелое. «Ингушетия.Ru» писала о значительных ожогах от электрического тока, переломанных ребрах и правой руке, больших гематомах на теле и голове и глубоких ранах от наручников.

На следующий день к больнице начали съезжаться ингуши со всей Москвы. «Новая газета» насчитала около полутора сотен человек — в основном мужчин. Среди собравшихся были и родственники других исчезнувших в Москве ингушей.

«Мы были в больнице, где сейчас находится Хамхоев, пришло очень много людей. Состояние Хамхоева очень плохое», — говорил тогда Хазбиев журналистам.

У палаты Хамхоева дежурила милиция. 19 сентября охрану неожиданно сняли, не предупредив ни родственников, ни медицинский персонал. После этого дежурить у палаты стали родственники и друзья Хамхоева.

Хазбиев вспоминает, что на следующее утро у больницы снова было полно людей. Вместе с корреспондентом «Новой газеты» Ольгой Бобровой он поднялся к Хамхоеву.

«Я зашел к Хамхоеву, я с ним разговаривал. Он мне говорил на тот момент, что они показывали три трупа, уже опухших», — вспоминает Хазбиев. На уточняющий вопрос, не фотографии ли это были, он отвечает: «Прямо трупы лежали».

К моменту похищения Хамхоева в Москве уже исчезли как минимум трое ингушей — Рашид Костоев, Зелимхан Евлоев и Хусен Мархиев. Были ли среди увиденных Хамхоевым тел пропавшие без вести, неизвестно. Ни одно из них публично опознано не было.

Похитители, по словам Хамхоева, сказали ему, что это люди, которых забрали раньше, и что с ним будет то же самое.

ГЛАВА 8. Допрос

«Его избивали, пытали, спрашивали: какое отношение он имеет к Алихану Калиматову, что они делали, что готовили, кто с ним общается», — вспоминает Хазбиев.

Хамхоев рассказывал «Коммерсанту», что похитителей интересовало не только его знакомство с Калиматовым. Они требовали назвать людей, с которыми тот общался, и спрашивали о документах по делам о похищениях, которыми располагал Калиматов. По словам Хазбиева, Хамхоев помогал ему в работе.

Алихан Калиматов был подполковником центрального аппарата ФСБ. Летом 2007 года его направили на Северный Кавказ в составе оперативной группы, расследовавшей серию похищений в Северной Осетии. С лета 2005-го по июль 2007 года там исчез 21 человек — 19 ингушей и двое чеченцев.

Большинство исчезновений происходило во Владикавказе, в районе Центрального рынка и автостанции № 2. По данным «Коммерсанта», людей похищали местные силовики и сотрудники спецслужб: в ряде случаев перед исчезновением ингушей останавливали для проверки документов сотрудники милиции. Калиматов занимался именно этой версией и опрашивал родственников пропавших и свидетелей.

17 сентября 2007 года Калиматова расстреляли в Ингушетии, когда он возвращался из Северной Осетии после работы по этим делам. Вместе с ним находился Беслан Оздоев, помогавший организовывать встречи с потерпевшими и свидетелями. Следователи насчитали более ста выстрелов. Калиматов погиб, Оздоев был тяжело ранен. Одной из основных версий убийства следствие называло служебную деятельность Калиматова.

Ровно через год — 17 сентября 2008-го — Хамхоев сумел бежать от похитителей.

С Калиматовым был связан и еще один человек из московской серии. Зелимхан Евлоев, исчезнувший 6 сентября, по словам его брата, также сотрудничал с офицером ФСБ. Таким образом, по меньшей мере двоих похищенных — Евлоева и Хамхоева — связывали с Калиматовым, а у Хамхоева похитители прямо спрашивали о его работе, контактах и документах.

Следствие проверяло версию о том, что похищение Хамхоева могло быть связано с расследованием Калиматова. Чем закончилась эта проверка, публично не сообщалось.

Но сразу после освобождения возникла другая версия. 18 сентября «Коммерсант» передавал слова Хамхоева о том, что похитители, переговариваясь со своими людьми снаружи, будто бы называли имя «за Беслан». Сообщалось также, что между собой они разговаривали по-осетински.

Но версия о мести за Беслан вызвала резкую реакцию самих потерпевших от теракта. Сопредседатель организации «Голос Беслана» Элла Кесаева назвала сообщения о том, что ингушей могли удерживать и пытать из мести за трагедию в школе № 1, «провокацией спецслужб».«Это умышленные действия, натравливание двух народов друг на друга», — заявила она.

В больнице Хамхоев рассказывал ему и о словах про Беслан, вспоминает Хазбиев в разговоре с Фортангой. О людях, находившихся рядом с ним во время плена, он говорил: «Они на разных кавказских языках разговаривали, люди разные были. И русские были, и других разных национальностей люди были».

На следующий день после побега Хазбиев вместе с корреспондентом «Новой газеты» Ольгой Бобровой пришел к Хамхоеву в больницу.

«Он был очень слабый, очень плохо разговаривал. Я ему говорю: „Смотри, все, что ты рассказываешь… С тобой ничего не будет. Никто тебя больше не тронет, никто тебя похитит. Единственное, что я смогу для тебя сделать, — я организую тебе пресс-конференцию“», — вспоминает Хазбиев. По его словам, Хамхоев согласился: «Я все расскажу».

Позже в больницу приехал Исса Костоев — член Совета Федерации, представлявший исполнительную власть Ингушетии.

«Он зашел туда в больницу, поднялся к Хамхоеву, поговорил с ним где-то час, как минимум. Я не знаю, о чем они говорили. Он вышел оттуда — и Хамхоев отказался вообще о чем-то говорить», — рассказывает Хазбиев.

Вскоре Хамхоев стал это отрицать. «Газета.Ru» сообщила после разговора с ним, что осетинского языка он не знает, а слово «Беслан», по его словам, похитители вообще не произносили. «Новая газета» приводила его слова: «Ни слова не было про Беслан».

По словам Хазбиева, изменился и рассказ Хамхоева о телах: «Он про то, что труп увидел, сказал: „Это мне, по-моему, сон приснился. Я не помню. Это я под чем-то был, наверное, из-за такого состояния“».

Хазбиев и Костоев к тому времени уже публично спорили о происходящем в Ингушетии. За пять месяцев до этого они участвовали в ток-шоу на журфаке МГУ, где обсуждали в том числе похищения и убийства в республике.

При этом Хазбиев подчеркивает, что разговора Костоева с Хамхоевым не слышал и не знает, о чем они говорили.

После этой встречи, по его словам, Хамхоев перестал общаться и с ним, и с журналистами: «Он полностью и с нами, и с журналистами прекратил связь и куда-то исчез». Позднее, по сведениям Хазбиева, Хамхоев уехал из России и сейчас находится в одной из европейских стран.

ГЛАВА 9. После смены власти

«Где Залина Елхороева?» — с таким вопросом в конце января 2012 года ингушские блогеры провели флешмоб в социальных сетях. К тому времени Залина числилась пропавшей уже больше года.

22 декабря 2010 года 30-летняя жительница Назрани Залина Елхороева возвращалась из Владикавказа, где навещала в СИЗО своего брата Тимура. Вместе с ней в такси ехала родственница.

Около четырех часов дня недалеко от поста у села Чермен Пригородного района Северной Осетии дорогу им перегородили четыре бронированных УАЗа и серебристый ВАЗ-2114. Из машин вышли вооруженные люди в масках и камуфляже. Они приказали пассажирам выйти и предъявить документы. Выяснив, кто из женщин Залина Елхороева, ее посадили в серебристый ВАЗ и увезли.

Тимур Елхороев находился под следствием по подозрению в причастности к незаконному вооруженному формированию. Залина занималась его защитой: нашла адвоката, навещала брата сначала в больнице, а затем в СИЗО.

Отец Залины обратился в правоохранительные органы и к правозащитникам. Было возбуждено уголовное дело о похищении, но найти ее не удалось.

На флешмоб отреагировал глава Ингушетии Юнус-Бек Евкуров, Сменивший зязикова на посту главы республики уже третий год.

Евкуров ответил организаторам пятью пунктами. В третьем он напомнил, что «неоднократно говорил» родственникам арестованных, содержащихся в СИЗО Владикавказа, Нальчика и Пятигорска: все посещения — «через Совет безопасности РИ, где выделят сопровождающего и обеспечат встречу с родственником, но почему-то слушают других, или вообще никого, и делают все по своему».

Следующий пункт касался уже семьи пропавшей: «Отец и другие родные Елхороевой З. не думали о том, что не надо девушку отпускать одну в г. Владикавказ именно в эти дни?»

Пятым пунктом глава республики задал организаторам флешмоба их собственный вопрос: «Где Залина Елхороева?»

Правозащитник Магомед Ториев ответил, что «по закону гражданин РФ имеет полное право навещать своих родственников в СИЗО и местах заключения», и потребовал от властей назвать конкретные меры, предпринятые для поиска Елхороевой, и следователя, ведущего дело.

Что произошло с Залиной Елхороевой, неизвестно до сих пор.

Где Ахмед Бузуртанов?

Через два года, в нескольких километрах от Чермена, исчез еще один человек. Евкуров снова высказался публично — но оценивал не столько обстоятельства исчезновения, сколько самого пропавшего.

6 декабря 2012 года около десяти вечера Ахмед Бузуртанов, чемпион Европы по смешанным единоборствам и тренер назрановского спортивного клуба, позвонил жене и сказал, что скоро будет дома. Он ехал из Назрани в поселок Майское, где жил с семьей.

Домой Бузуртанов не приехал. Утром родственники нашли неподалеку его кроссовку, носки и шапку, а затем белую «Ладу-Приору» с разбитыми стеклами и следами крови в салоне. По версии семьи, примерно в трехстах метрах от дома его остановили люди в масках и военной форме, затолкали в одну из трех машин и увезли.

Между Майским и осетинским селом Чермен находился постоянный пост № 105 — «Черменский круг», оборудованный камерами наблюдения. В постановлении ЕСПЧ нет сведений о том, что следователи запрашивали или изучали записи с этих камер.

Уголовное дело возбудили по статье об убийстве. Евкуров заявил, что взял расследование под личный контроль.

Через одиннадцать дней после исчезновения Бузуртанова глава республики встретился со спортсменами клуба, где тот работал. На встрече прозвучало утверждение, что Бузуртанов помогал участнику незаконного вооруженного формирования. Евкуров заявил, что располагает сведениями о телефонных разговорах, которые, по его словам, доказывали причастность Бузуртанова к незаконной деятельности.

Адвокаты семьи попросили следствие допросить Евкурова и других участников встречи и установить, откуда у них эти сведения. Следователь ходатайство удовлетворил — но допросы так и не провели.

Позднее ЕСПЧ отдельно указал на это бездействие: оно «продемонстрировало отсутствие у следственных органов решимости принять все необходимые меры для установления обстоятельств произошедшего».

Суд не счел доказанным, что Бузуртанова похитили представители государства, но признал расследование его исчезновения неэффективным.

Что произошло с Ахмедом Бузуртановым, неизвестно до сих пор.

Обе истории произошли уже при новом главе республики.

Смена главы не остановила исчезновения

Мурат Зязиков возглавлял Ингушетию с апреля 2002 года по 30 октября 2008-го. К концу его правления в сводной статистике «Машр» числилось 169 похищенных и пропавших без вести, судьба которых оставалась неизвестной.

После его отставки список продолжил расти. К концу 2012 года в нем было уже 227 человек.

Рост списка «Машр» на фоне смены глав республики.

Смена главы республики не остановила исчезновения. Изменилось отношение власти к правозащитникам.

Юнус-Бек Евкуров выступает в Народном собрании Ингушетии. Фото: официальный сайт правительства Ингушетии

В докладе «Машр» за 2009 год отмечалось, что Юнус-Бек Евкуров «периодически встречается с представителями неправительственных организаций и заявляет о своей готовности сотрудничать с гражданским обществом». После одной из первых таких встреч при главе республики создали общественный совет. В декабре 2009 года Евкуров объявил руководителю «Машр» Магомеду Муцольгову благодарность «за многолетнюю добросовестную общественную деятельность».

Но известные дела о похищениях предыдущих лет при новой власти раскрыты не были. Не появилась и отдельная комиссия для расследования исчезновений. Единственная подобная парламентская комиссия — временная комиссия Народного Собрания Ингушетии по проверке фактов нарушения прав граждан — была создана еще в июне 2006 года, при Зязикове.

ГЛАВА 10. После убийства Аушева

«Верните наших сыновей»

Женщины на митинге в Назрани. Сентябрь 2007 года.

18 сентября 2007 года по дороге из Грозного в Ингушетию исчезли двое двоюродных братьев из Сурхахи — 25-летний Магомед Аушев и его 32-летний тёзка Магомед Аушев. Таксист, который вёз их с вокзала, рассказал родственникам, что на выезде из Заводского района Грозного дорогу перегородили четыре автомобиля. Из них вышли люди в масках, пересадили братьев в свои машины и увезли.

Один из похищенных, Магомед Османович Аушев, несколькими месяцами ранее уже попадал в руки силовиков. По словам его родственников, в июне его задержали сотрудники ФСБ, увезли во Владикавказ, избивали и заставили подписать соглашение о сотрудничестве. После освобождения он обратился в правозащитный центр «Мемориал».

На этот раз родственники решили не ждать.

На следующий день в Назрани собрались сотни людей. Большинство составляли женщины — родственницы похищенных и пропавших без вести. Они перекрыли дорогу и железнодорожный переезд и заявили, что не разойдутся, пока братьев не вернут.

Когда к протестующим приехал министр внутренних дел Ингушетии Муса Медов, женщины бросились к нему с криками:

— Верни наших сыновей!

Началась потасовка. В сторону милиции полетели камни, сотрудники открыли стрельбу в воздух. К вечеру район митинга блокировали милицейские машины и бронетранспортёры. Поздно ночью люди разошлись.

Примерно через два часа братьев Аушевых отпустили.

Они были сильно избиты. Родственники рассказывали журналистам о сломанных рёбрах и следах пыток электрическим током. Документы и вещи похищенных были уничтожены. По словам семьи, с завязанными глазами братья слышали, как похитители спорили между собой, кто из них будет стрелять.

Власти публично ставили под сомнение саму версию похищения. Президент Ингушетии Мурат Зязиков назвал произошедшее «замысловатой, непонятной историей», а митинг — провокацией. Полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак говорил, что проверяются разные версии, включая возможную инсценировку исчезновения.

Отец одного из похищенных, Макшарип Аушев, объяснял журналистам, почему семья вывела людей на улицу:

— Если бы мы надеялись на милицию и прокуратуру, то мы своих детей так и не дождались бы.

Для самого Аушева эта история стала началом открытого противостояния с республиканской властью. После похищения сына и племянника он участвовал в организации протестов против похищений, убийств и политики Мурата Зязикова, а впоследствии стал одним из наиболее известных лидеров ингушской оппозиции.

До его убийства оставалось два года.

25 октября 2009 года Аушева убили. К тому времени он, после гибели Магомеда Евлоева возглавивший сайт «Ингушетия.Ru», уже был одним из самых заметных организаторов протестов против Мурата Зязикова.

После его убийства череда смертей и исчезновений затронула семью его вдовы Фатимы Джаниевой. 16 декабря 2009 года в Ингушетии взорвался автомобиль, в котором находились ее мать и братья. Они погибли.

Через двенадцать дней, в ночь на 28 декабря, уже в Санкт-Петербурге исчезли еще четверо ее родственников — Юсуп и Юнус Добриевы, Али Джаниев и Магомед Аджиев. В Петербург они приехали после декабрьского взрыва.

Уголовное дело об их исчезновении возбудили почти через месяц — 25 января 2010 года. Весной нашли автомобиль, на котором они передвигались. Екатерина Сокирянская, занимавшаяся этим делом, говорила, что, по имеющимся у правозащитников сведениям, мужчины могли быть задержаны силовиками, а расследование практически не велось.

В 2013 году дело дошло до ЕСПЧ. Суд не счел доказанным, что четверых мужчин похитили представители государства, но признал расследование их исчезновения неэффективным.

Что произошло с Юсупом и Юнусом Добриевыми, Али Джаниевым и Магомедом Аджиевым, неизвестно.

«Если я не позвоню — значит, меня забрали»

После исчезновения Ахмеда Бузуртанова прошло почти пять лет.

20 августа 2017 года 30-летний Магомед Маматов сам позвонил родным и предупредил о том, что за ним следят люди на нескольких машинах.

В тот день он поехал из Ингушетии во Владикавказ за автомобильными запчастями. Уже в Северной Осетии Маматов заметил, что его преследуют несколько машин. Он позвонил близким, попросил запомнить время звонка и сказал: если через некоторое время он не выйдет на связь, значит, его забрали.

Больше Маматова не увидят живым.

Его автомобиль позднее обнаружили возле Черменского поста на административной границе Северной Осетии и Ингушетии. Родственники начали поиски, обратились в полицию и к правозащитникам. Маматов занимался небольшим бизнесом: у него были цех по производству стеклопакетов и магазин. Родственники утверждали, что он не имел отношения ни к вооружённому подполью, ни к криминалу.

Почти пять месяцев о его судьбе ничего не было известно.

17 января 2018 года в поле неподалёку от Беслана обнаружили сильно обгоревшее тело мужчины. Сестра предварительно опознала Магомеда по сохранившейся одежде. Позднее экспертиза подтвердила, что это он.

После получения результатов экспертизы его брат Руслан сообщил журналистам ещё одну деталь. По его словам, специалисты пришли к выводу, что Магомед погиб не сразу после исчезновения, а примерно через два-три месяца. Где он находился всё это время и кто его удерживал, если он действительно был похищен, установить не удалось.

При этом, по словам брата, эксперты не обнаружили признаков насильственной смерти. Семья этот вывод ставила под сомнение.

Кто преследовал его в день исчезновения, где он находился после последнего звонка и что произошло с ним перед смертью, публично установлено не было.

ГЛАВА 11. Счет

Разные организации и ведомства считают по-разному — единой цифры нет.

227 человек — такой была последняя сводная цифра, опубликованная «Машр» в ежегодных докладах. Она появилась в отчете за 2012 год. В докладах за 2013, 2014 и 2016 годы общего числа похищенных и пропавших без вести уже не приводилось. Но список продолжал пополняться.

«В списке похищенных и пропавших без вести в Республике Ингушетия с 2002 года на сегодняшний день числится 231 человек», — говорит «Фортанге» руководитель «Машр» Магомед Муцольгов.

Эти 231 человек — не все известные организации случаи похищений. «В этом списке указаны только те люди, о судьбе которых до сих пор ничего не известно и по факту исчезновения которых официально были возбуждены уголовные дела. В наш список никогда не включались люди, которые были найдены убитыми или обнаруживались впоследствии в следственных изоляторах. Несмотря на то, что по закону в отношении них было совершено похищение, в список, составленный нашей организацией, они не вносились».

Муцольгов считает, что за большинством этих исчезновений стояли силовики: «Многочисленные факты, имеющиеся в правоохранительных органах и у правозащитников, а также предоставленные в Европейский суд по правам человека в качестве доказательств, подтверждают, что абсолютное большинство этих похищений совершены сотрудниками силовых структур».

Это оценка руководителя «Машр» по всему собранному организацией массиву. ЕСПЧ устанавливал причастность представителей государства отдельно по конкретным делам.

Однако даже опубликованные самой организацией данные не сводятся к одному числу. На сайте «Машр» есть документ под названием «Полный список похищенных и пропавших без вести людей». В нем 87 имен: первая запись датирована 22 октября 2002 года, последняя — 26 декабря 2011-го.

В этом перечне есть и случаи с известным исходом, хотя по описанному Муцольговым правилу такие случаи во внутренний список не включаются. Почему «полный список» содержит 87 имен, тогда как сводный показатель к концу того же периода превышал две сотни, и по каким правилам составлялись два перечня, из опубликованных материалов организации установить невозможно.

Есть и другие подсчеты. Правозащитник Тимур Акиев в докладе «Машр» за 2015 год оценивал число людей, пропавших именно в результате похищений в 2002–2012 годах, примерно в 150.

Еще сильнее расходятся официальная статистика и подсчеты правозащитников за отдельные годы. За первое полугодие 2009 года Следственный комитет по Ингушетии зарегистрировал три похищения — Танкиева, Хамхоева и Циздоева. За весь 2009 год «Кавказский узел» насчитал в республике 18 похищенных; четверых из них позднее нашли убитыми.

В официальную статистику похищений попадали уголовные дела, квалифицированные по статье 126 УК — «Похищение человека». Исчезновение, расследуемое как убийство, или случай, по которому такое дело вообще не было возбуждено, в этот показатель не попадали. Правозащитники использовали собственные критерии и учитывали более широкий круг случаев.

Различались и сами категории: «похищен», «пропал без вести», «насильственно исчез» — не одно и то же. В документах разных организаций, а иногда и внутри одного массива данных, эти категории пересекались.

Поэтому единой цифры, которая показывала бы, сколько людей было похищено и бесследно исчезло в Ингушетии за эти годы, нет.

ГЛАВА 12. Двадцать лет спустя

Из 87 человек в опубликованном списке «Машр», известна судьба только пятерых. Двоих нашли убитыми — Увайса Далакова и Батыра Албакова. Двоих освободили — Магомеда Чахкиева и Урусхана Зязикова. Один сумел бежать — Магомед Хамхоев.

Судьба остальных 82 человек неизвестна.

Актуального публичного поименного перечня нет. Нет в открытом доступе и единого списка МВД или Следственного комитета по похищенным и пропавшим без вести жителям Ингушетии.

Уголовные дела по многим исчезновениям формально не закрыты. Их приостанавливали из-за невозможности установить лиц, причастных к преступлению, затем возобновляли и снова приостанавливали. О приговорах похитителям по большинству описанных в этом материале дел публично ничего не известно.

Магомед Муцольгов считает причиной не отсутствие у следствия возможностей. «Возмутительно, но абсолютное большинство уголовных дел, возбужденных по фактам похищения людей, приостановлено по статье с формулировкой о невозможности установления лиц, причастных к совершению указанных преступлений, — говорит он. — При этом очень важно подчеркнуть, что ни у кого не возникают сомнения о достаточности возможности, опыта и профессионализма у следственных органов для раскрытия этих особо тяжких преступлений. К огромному сожалению, в руководстве нашей страны нет политической воли для раскрытия данных преступлений и наказания виновных».

Для некоторых семей результат удалось получить в Страсбурге. Европейский суд устанавливал нарушения права на жизнь, признавал расследования неэффективными и присуждал компенсации. Постановления по ингушским делам об исчезновениях он продолжал выносить до 2021 года.

Но решение ЕСПЧ не отвечало на два вопроса, с которыми родственники обращались к властям изначально: где человек и кто его увез.

По оценке правозащитника Руслана Муцольгова, постановления Страсбурга исполнялись «только в части выплат»: компенсации семьям выплачивали, но эффективного расследования за этим не следовало.

После выхода России из Совета Европы этот механизм для новых нарушений перестал существовать. ЕСПЧ сохраняет юрисдикцию только в отношении предполагаемых нарушений Конвенции, произошедших до 16 сентября 2022 года.

Организации, которые годами собирали сведения об исчезнувших, тоже оказались под давлением. «Мемориал» и «Международный Мемориал» были ликвидированы в России в 2021 году. «Машр» продолжает работать.

Магомед Хазбиев говорит о другом результате прошедших лет — забвении.

«Все эти вещи забыли, — говорит он. — Изложить это очень важно».

Но в материалах уголовных дел, решениях ЕСПЧ, публикациях журналистов и свидетельствах родственников остались вопросы, на которые ответа по-прежнему нет.

Магомед Хамхоев оказался единственным из героев этого материала, кто сумел самостоятельно выбраться из места, где его незаконно удерживали. Он привел туда милицию. В доме нашли клетку, провода и следы крови. Было возбуждено уголовное дело.

Публично не назван ни один человек, привлеченный к ответственности за его похищение. «Пройдут годы… сколько веревочке ни виться, конец рано или поздно будет», — говорит Магомед Хазбиев.

Для семей тех, кто до сих пор числится пропавшим без вести, главный вопрос за двадцать с лишним лет не изменился:

Где их близкие?